![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
annablazeПродолжим.
Неподалеку от того самого озера Лох-Кей жил Дуглас Хайд (1860—1949) - ирландский историк, поэт и фольклорист. Он публиковал народную ирландскую поэзию с английскими переводами; его сборники «Любовные песни Коннахта» и «Религиозные песни Коннахта» пользовались большой популярностью. В первый из них вошла песня «Прекрасная Уна», которую, по преданию, пел Томас Маккостелло над могилой своей возлюбленной. (Песня особенно прекрасно читается в параллели к рассказу Йейтса, на который я давала ссылки в предыдущем посте. Вот там http://musicanet.org/robokopp/eire/unabhan.html есть оригинал и подстрочный перевод на английский.) Кроме того, Хайд написал «Литературную историю Ирландии» (1899) и вел активную националистическую деятельность, выступая за «деанглизацию Ирландии». Он возглавлял Гэльскую лигу, в которой состоял и Йейтс (организацию, основанную в 1893 г. в целях возрождения гэльского языка и сохранения ирландской народной культуры), а впоследствии стал первым президентом Ирландской республики.
В 1896 г. Йейтс приехал в гости к Хайду - порыбачить и собрать материал для своей работы. С этого визита, собственно, и начинается история "кельтских мистерий". Вот как описывал те события сам Йейтс много лет спустя в автобиографической книге "Hodos Chameliontos" [1]:
«Приехав в гости к Хайду в Роскоммон, я направился на озеро Лох-Кей в надежде отыскать там какую-нибудь память о старинной истории Тумауса Костелло, из которой я делал рассказ, теперь носящий название “Гордый Костелло, дочь Макдермота и злой язык”. Меня возили на лодке по озеру в поисках острова, где он умер; это место мне пришлось выискивать по приметам из переложения в книге Хайда “Любовные песни Коннахта”, потому что лодочник в ответ на мой вопрос лишь пересказал историю Геро и Леандра, поместив дом Геро на одном острове, а Леандра — на другом [2]. Доев, наконец, запасенные сэндвичи, мы очутились у “Замка-на-Скале” — острова, целиком занятого замком. То был не старинный замок, а плод фантазии какого-то романтика, выстроенный лет семьдесят или восемьдесят тому назад. Последним, кто там жил, был отец доктора Хайда [3], да и тот продержался всего пару недель. У здешних жителей, говорящих по-гэльски, это сооружение вошло в поговорку: какую-нибудь исключительную в своей бесполезности вещь называли не “белым слоном”, а “Замком-на-Скале” [4]. Впрочем, кровля была еще цела и окна не разбиты. Местоположение в центре озера, полного лесистых островков и окруженного лесистыми холмами, и впрямь романтично; кроме того, с одной стороны замка, а возможно, и с другой, имелась каменная площадка, под которой можно расхаживать взад-вперед, предаваясь раздумьям.
Я вознамерился создать мистический орден и купить или арендовать для него этот замок, где члены его смогут на время затворяться для созерцательной жизни и где мы учредим мистерии, подобные Элевсинским или Самофракийским; и с того дня на протяжении десяти лет самой страстной моей мечтой оставались тщетные попытки выработать философию и создать ритуал для этого ордена. У меня было несокрушимое убеждение, не знаю, когда и как возникшее, что передо мной распахнутся невидимые врата, как распахнулись они когда-то для Блейка, Сведенборга и Бёме, и что философия эта обретет верное руководство в каждой книге, порожденный живым воображением, а ирландцам в качестве особого руководства даст ирландскую литературу, которая, будучи творением множества умов, тем не менее, покажется плодом ума единого и преобразит каждый исполненный красоты или воспетый в легендах уголок нашей земли в священный символ. Я не считал, что эта философия должна быть всецело языческой, поскольку было очевидно, что символы для нее следует выбирать из числа тех, которые волновали людей на протяжении многих, по большей части христианских, столетий. Я полагал, что до поры до времени могу сочинять стихи о любви, называя ее «Розой», ибо значение Розы двояко; о рыбаке, который «горя не знал отродясь» [5]; о старухе, досадующей на молодых бездельников, или о каком-нибудь веселом скрипаче, — короче, обо всем, о чем пишут «народные поэты»; но что рано или поздно — когда начнут приоткрываться те врата — мне придется заговорить на языке сложном или не вполне ясном. В ритме, все еще хранящем отзвуки Морриса, я молился Красной Розе, Умопостигаемой Красоте:
Приблизься! — но не преступай черты,
Откуда вздохом разожжешь мечты!
Не то оглохну я к речам земли <...>
И позабуду слово человечье,
Внимая только чудному наречью,
Что Бог являл сверкающим сердцам <...> [6]
Не помню, что я подразумевал под «сверкающими сердцами», но вскоре после того я написал о духах «с зеркалами вместо сердца» [7].
Относительно ритуалов предполагалось, что они будут не сочиняться обдуманно, как стихотворения, а только добываться особым способом, которому научил меня Мазерс [8]; и в надежде на это я очертя голову ринулся в лабиринт образов, тот самый лабиринт, о котором нас предостерегают «Оракулы», в древности приписывавшиеся Зороастру, а ныне — некоему александрийскому поэту: «Смотри, не ввергнись в мир темного великолепия, где вероломная Глубь и облаками сокрытый Гадес, услаждающий взор свой непостижимыми образами» [9].»
* * *
Помимо прочего, в этом отрывке мы встречаем понятие, занимающее в эстетической философии Йейтса очень важное место, — Умопостигаемая, или «Интеллектуальная», Красота (Intellectual Beauty). В основе своей это платоновская (или, точнее, неоплатоническая) идея красоты, «сверхчувственная красота» Плотина, «та высшего рода красота, которая не способна нисходить ни в мрамор, ни во что другое, но остается в самой себе». Ближайшим источником этого концепта для Йейтса послужил «Гимн интеллектуальной красоте» Шелли (http://lib.babr.ru/index.php?book=3555), однако сам Йейтс указывал, что его «Роза», в отличие от «интеллектуальной красоты» Шелли и «Небесной Красоты» Спенсера, мыслится как сущность, разделяющая страдания человека, а не просто далекий, отстраненный и недостижимый образ. Этим, в целом, объясняется название процитированного стихотворения — «Роза, распятая на кресте Времени» (http://www.poetryfoundation.org/archive/poem.html?id=172052). Однако в данном названии содержится и более конкретная аллюзия — на центральный образ розенкрейцерской философии, преломленной в учении Золотой Зари. Это, разумеется, образ Розы и Креста — Розы Духа, распятой на кресте Материи, Пространства и Времени; образ, символизирующий слияние и сущностное тождество микро- и макрокосма, человека и божества. Роза — символ духовного солнца и, следовательно, сефиры Тиферет (Красоты!), достижение которой (восхождение на степень Младшего Адепта в иерархии ЗЗ) равнозначно соединению микрокосма с макрокосмом. В каббалистической парадигме эта сефира отождествляется с Сыном, а в христианской, соответственно, с Христом, что возвращает нас к идее страдания, разделенного с миром. Таков один из примеров синтеза традиций, достигнутого в учении ЗЗ и служившего образцом для Йейтса в его стремлении создать философию нового мистического ордена.
Забегая вперед, упомянем, что, несмотря на неудачу, постигшую его в этом замысле, впоследствии — в системе, изложенной в трактате «Видение», — Йейтсу удалось достичь синтеза более высокого порядка. Как он и предчувствовал, "невидимые врата" все же открылись перед ним, хотя произошло это значительно позже, чем он надеялся, и в несколько иных формах, чем он ожидал в молодости. Он действительно "заговорил на языке сложном или не вполне ясном", но все же достаточно внятном для читателя, готового посвятить некоторое время и силы изучению этого "чудного наречья".Если воспользоваться терминологией самой системы «Видения», то можно предположить, что синтетическая философия, представленная в этом трактате, оказалась возможна постольку, поскольку наконец выразилась не в «первичной», а в «антитетической» форме, подлинно близкой Йейтсу как антитетику. Идея Умопостигаемой Красоты, в этой системе приобрела в каком-то смысле более универсальное значение (то есть не привязанное столь жестко к интерпретациям в рамках отдельных религиозных и литературных традиций), но, вместе с тем, и несравненно более индивидуализированное. Роза претворилась в Маску: личный объект желания, высший образ того, что способно вызвать в данном конкретном человеке влечение и любовь.
[1]. "Путь хамелеона" (лат.), от названия одноименного документа Золотой Зари, посвященного цветовым соответствиям сефирот и путей Древа Жизни.
[2]. Античная легенда о Геро и Леандре кратко изложена здесь: http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D0%B5%D1%80%D0%BE_%D0%B8_%D0%9B%D0%B5%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80.
[3]. Артур Хайд, приходской священник Англиканской церкви Ирландии.
[4]. «Белый слон» (white elephant) — устойчивое выражение в английском языке, обозначающее совершенно никчемную вещь (наподобие «собаки пятая нога»).
[5]. Цитата из стихотворения Йейтса «Думы старого рыбака».
[6]. Цитата из стихотворения Йейтса «Роза, распятая на кресте Времени».
[7]. Образ из рассказа Йейтса «Видение Ханрахана».
[8]. Речь идет о работе с символами таттв, описанной здесь: http://annablaze.livejournal.com/166652.html.
[9]. Под «Оракулами» подразумеваются так называемые «Халдейские оракулы» (II в. н.э.), авторство которых долгое время приписывалось Зороастру, а приведенный отрывок звучит в ритуале степени Практика (3=8) Золотой Зари.
(с) Анна Блейз
Неподалеку от того самого озера Лох-Кей жил Дуглас Хайд (1860—1949) - ирландский историк, поэт и фольклорист. Он публиковал народную ирландскую поэзию с английскими переводами; его сборники «Любовные песни Коннахта» и «Религиозные песни Коннахта» пользовались большой популярностью. В первый из них вошла песня «Прекрасная Уна», которую, по преданию, пел Томас Маккостелло над могилой своей возлюбленной. (Песня особенно прекрасно читается в параллели к рассказу Йейтса, на который я давала ссылки в предыдущем посте. Вот там http://musicanet.org/robokopp/eire/unabhan.html есть оригинал и подстрочный перевод на английский.) Кроме того, Хайд написал «Литературную историю Ирландии» (1899) и вел активную националистическую деятельность, выступая за «деанглизацию Ирландии». Он возглавлял Гэльскую лигу, в которой состоял и Йейтс (организацию, основанную в 1893 г. в целях возрождения гэльского языка и сохранения ирландской народной культуры), а впоследствии стал первым президентом Ирландской республики.
В 1896 г. Йейтс приехал в гости к Хайду - порыбачить и собрать материал для своей работы. С этого визита, собственно, и начинается история "кельтских мистерий". Вот как описывал те события сам Йейтс много лет спустя в автобиографической книге "Hodos Chameliontos" [1]:
«Приехав в гости к Хайду в Роскоммон, я направился на озеро Лох-Кей в надежде отыскать там какую-нибудь память о старинной истории Тумауса Костелло, из которой я делал рассказ, теперь носящий название “Гордый Костелло, дочь Макдермота и злой язык”. Меня возили на лодке по озеру в поисках острова, где он умер; это место мне пришлось выискивать по приметам из переложения в книге Хайда “Любовные песни Коннахта”, потому что лодочник в ответ на мой вопрос лишь пересказал историю Геро и Леандра, поместив дом Геро на одном острове, а Леандра — на другом [2]. Доев, наконец, запасенные сэндвичи, мы очутились у “Замка-на-Скале” — острова, целиком занятого замком. То был не старинный замок, а плод фантазии какого-то романтика, выстроенный лет семьдесят или восемьдесят тому назад. Последним, кто там жил, был отец доктора Хайда [3], да и тот продержался всего пару недель. У здешних жителей, говорящих по-гэльски, это сооружение вошло в поговорку: какую-нибудь исключительную в своей бесполезности вещь называли не “белым слоном”, а “Замком-на-Скале” [4]. Впрочем, кровля была еще цела и окна не разбиты. Местоположение в центре озера, полного лесистых островков и окруженного лесистыми холмами, и впрямь романтично; кроме того, с одной стороны замка, а возможно, и с другой, имелась каменная площадка, под которой можно расхаживать взад-вперед, предаваясь раздумьям.
Я вознамерился создать мистический орден и купить или арендовать для него этот замок, где члены его смогут на время затворяться для созерцательной жизни и где мы учредим мистерии, подобные Элевсинским или Самофракийским; и с того дня на протяжении десяти лет самой страстной моей мечтой оставались тщетные попытки выработать философию и создать ритуал для этого ордена. У меня было несокрушимое убеждение, не знаю, когда и как возникшее, что передо мной распахнутся невидимые врата, как распахнулись они когда-то для Блейка, Сведенборга и Бёме, и что философия эта обретет верное руководство в каждой книге, порожденный живым воображением, а ирландцам в качестве особого руководства даст ирландскую литературу, которая, будучи творением множества умов, тем не менее, покажется плодом ума единого и преобразит каждый исполненный красоты или воспетый в легендах уголок нашей земли в священный символ. Я не считал, что эта философия должна быть всецело языческой, поскольку было очевидно, что символы для нее следует выбирать из числа тех, которые волновали людей на протяжении многих, по большей части христианских, столетий. Я полагал, что до поры до времени могу сочинять стихи о любви, называя ее «Розой», ибо значение Розы двояко; о рыбаке, который «горя не знал отродясь» [5]; о старухе, досадующей на молодых бездельников, или о каком-нибудь веселом скрипаче, — короче, обо всем, о чем пишут «народные поэты»; но что рано или поздно — когда начнут приоткрываться те врата — мне придется заговорить на языке сложном или не вполне ясном. В ритме, все еще хранящем отзвуки Морриса, я молился Красной Розе, Умопостигаемой Красоте:
Приблизься! — но не преступай черты,
Откуда вздохом разожжешь мечты!
Не то оглохну я к речам земли <...>
И позабуду слово человечье,
Внимая только чудному наречью,
Что Бог являл сверкающим сердцам <...> [6]
Не помню, что я подразумевал под «сверкающими сердцами», но вскоре после того я написал о духах «с зеркалами вместо сердца» [7].
Относительно ритуалов предполагалось, что они будут не сочиняться обдуманно, как стихотворения, а только добываться особым способом, которому научил меня Мазерс [8]; и в надежде на это я очертя голову ринулся в лабиринт образов, тот самый лабиринт, о котором нас предостерегают «Оракулы», в древности приписывавшиеся Зороастру, а ныне — некоему александрийскому поэту: «Смотри, не ввергнись в мир темного великолепия, где вероломная Глубь и облаками сокрытый Гадес, услаждающий взор свой непостижимыми образами» [9].»
* * *
Помимо прочего, в этом отрывке мы встречаем понятие, занимающее в эстетической философии Йейтса очень важное место, — Умопостигаемая, или «Интеллектуальная», Красота (Intellectual Beauty). В основе своей это платоновская (или, точнее, неоплатоническая) идея красоты, «сверхчувственная красота» Плотина, «та высшего рода красота, которая не способна нисходить ни в мрамор, ни во что другое, но остается в самой себе». Ближайшим источником этого концепта для Йейтса послужил «Гимн интеллектуальной красоте» Шелли (http://lib.babr.ru/index.php?book=3555), однако сам Йейтс указывал, что его «Роза», в отличие от «интеллектуальной красоты» Шелли и «Небесной Красоты» Спенсера, мыслится как сущность, разделяющая страдания человека, а не просто далекий, отстраненный и недостижимый образ. Этим, в целом, объясняется название процитированного стихотворения — «Роза, распятая на кресте Времени» (http://www.poetryfoundation.org/archive/poem.html?id=172052). Однако в данном названии содержится и более конкретная аллюзия — на центральный образ розенкрейцерской философии, преломленной в учении Золотой Зари. Это, разумеется, образ Розы и Креста — Розы Духа, распятой на кресте Материи, Пространства и Времени; образ, символизирующий слияние и сущностное тождество микро- и макрокосма, человека и божества. Роза — символ духовного солнца и, следовательно, сефиры Тиферет (Красоты!), достижение которой (восхождение на степень Младшего Адепта в иерархии ЗЗ) равнозначно соединению микрокосма с макрокосмом. В каббалистической парадигме эта сефира отождествляется с Сыном, а в христианской, соответственно, с Христом, что возвращает нас к идее страдания, разделенного с миром. Таков один из примеров синтеза традиций, достигнутого в учении ЗЗ и служившего образцом для Йейтса в его стремлении создать философию нового мистического ордена.
Забегая вперед, упомянем, что, несмотря на неудачу, постигшую его в этом замысле, впоследствии — в системе, изложенной в трактате «Видение», — Йейтсу удалось достичь синтеза более высокого порядка. Как он и предчувствовал, "невидимые врата" все же открылись перед ним, хотя произошло это значительно позже, чем он надеялся, и в несколько иных формах, чем он ожидал в молодости. Он действительно "заговорил на языке сложном или не вполне ясном", но все же достаточно внятном для читателя, готового посвятить некоторое время и силы изучению этого "чудного наречья".Если воспользоваться терминологией самой системы «Видения», то можно предположить, что синтетическая философия, представленная в этом трактате, оказалась возможна постольку, поскольку наконец выразилась не в «первичной», а в «антитетической» форме, подлинно близкой Йейтсу как антитетику. Идея Умопостигаемой Красоты, в этой системе приобрела в каком-то смысле более универсальное значение (то есть не привязанное столь жестко к интерпретациям в рамках отдельных религиозных и литературных традиций), но, вместе с тем, и несравненно более индивидуализированное. Роза претворилась в Маску: личный объект желания, высший образ того, что способно вызвать в данном конкретном человеке влечение и любовь.
Примечания
[1]. "Путь хамелеона" (лат.), от названия одноименного документа Золотой Зари, посвященного цветовым соответствиям сефирот и путей Древа Жизни.
[2]. Античная легенда о Геро и Леандре кратко изложена здесь: http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D0%B5%D1%80%D0%BE_%D0%B8_%D0%9B%D0%B5%D0%B0%D0%BD%D0%B4%D1%80.
[3]. Артур Хайд, приходской священник Англиканской церкви Ирландии.
[4]. «Белый слон» (white elephant) — устойчивое выражение в английском языке, обозначающее совершенно никчемную вещь (наподобие «собаки пятая нога»).
[5]. Цитата из стихотворения Йейтса «Думы старого рыбака».
[6]. Цитата из стихотворения Йейтса «Роза, распятая на кресте Времени».
[7]. Образ из рассказа Йейтса «Видение Ханрахана».
[8]. Речь идет о работе с символами таттв, описанной здесь: http://annablaze.livejournal.com/166652.html.
[9]. Под «Оракулами» подразумеваются так называемые «Халдейские оракулы» (II в. н.э.), авторство которых долгое время приписывалось Зороастру, а приведенный отрывок звучит в ритуале степени Практика (3=8) Золотой Зари.
(с) Анна Блейз
